都鳥。
«Птица столицы» — миякодо̀ри.[111]
111. Дальневосточный кулик-сорока, прославлен в японской поэзии.
山鳥、友を恋ひて、鏡を見すればなぐさむらむ、心わかう、いとあはれなり。
Когда горный фазан тоскует по своей подруге, говорят, он утешится, обманутый, если увидит свое отражение в зеркале. Как это грустно!
鶴は、いとこちたきさまなれど、鳴く声雲井にまできこゆる、いとめでたし。
У журавля чванный вид, но крик его слышится под самыми облаками, это чудесно!
まなこゐなども、うたてよろづになつかしからねど、「ゆるぎの森にひとりはねじ」とあらそふらむ、をかし。
глаза у нее злые, и вообще нет в ней ничего привлекательного. Но ведь сказал же поэт: «В этой роще Юруги даже цапля одна не заснет, ищет себе подругу…»
水鳥、鴛鴦いとあはれなり。
Из всех водяных птиц больше всего трогают мое сердце мандаринки.[113]
113. Любовь мандаринских уток прославлена в поэзии Китая и Японии.
かたみにゐかはりて、羽のうへの霜はらふらむほどなど。
Селезень с уточкой сметают друг у друга иней с крыльев, вот до чего они дружны!
千鳥いとをかし。
А как волнует жалобный крик кулика-тидо̀ри.[114]
114. Кулик-тидо̀ри — ржанка из семейства куликов. Воспета в японской поэзии
鶯は、ふみなどにもめでたきものにつくり、声よりはじめてさまかたちも、さばかりあてにうつくしきほどよりは、九重のうちになかぬぞいとわろき。
Соловей прославлен в поэзии. Не только голос, но и повадка, и весь его вид — верх изящества и красоты. Тем досадней, что он не поет внутри Ограды с девятью вратами.
人の「さなむある。」といひしを、さしもあらじと思ひしに、十年ばかり候ひてききしに、まことにさらに音せざりき。
Люди говорили мне: «В самом деле, это так!» — а я все не верила. Но вот уже десять лет я служу во дворце, а соловей ни разу и голоса не подал.
さるは、竹ちかき紅梅も、いとよくかよひぬべきたよりなりかし。
Казалось бы, возле дворца Сэйрёдэн густеют рощи бамбука и алой сливы, как соловьям не прилетать туда?
まかで聞けば、あやしき家の見所もなき梅の木などには、かしがましきまでぞ鳴く。
Так нет же, они там не поют, но стоит только покинуть дворец, и ты услышишь, какой гомон поднимают соловьи на сливовых деревьях самого невзрачного вида возле жалкой хижины.
夏、秋の末まで老い声に鳴きて、「むしくひ」など、ようあらぬ者は名を付けかへていふぞ、くちをしくくすしき心地する。
Летней порой, до самой поздней осени, соловей поет по-стариковски хрипловато, и люди невежественные дают ему другое имя — «пожиратель насекомых». Какое обидное и жуткое прозвище!
それもただ、雀のやうに常にある鳥ならば、さもおぼゆまじ。
Про какую-нибудь обыкновенную пичугу, вроде воробья, не станут так дурно думать.
「年たちかへる」など、をかしきことに、歌にも文にもつくるなるは。
Принято восхвалять в стихах и прозе то прекрасное мгновение, когда соловьиные голоса возвестят: «Весна идет, она уже в пути…»
なほ春のうちならましかば、いかにをかしからまし。
Но если б соловей запел много позже, в середине весны, все равно его песня была бы прекрасна!
人をも、人げなう、世のおぼえあなづらはしうなりそめにたるをばそしりやはする。
Вот и с людьми то же самое. Будем ли мы тратить слова, осуждая недостойного, который потерял человеческий образ и заслужил общее презрение?
鳶、烏などのうへは、見入れ聞き入れなどする人、世になしかし。
Ворон, коршун… Кто в целом мире стал бы ими любоваться или слушать их крики? А о соловье идет громкая слава, потому и судят его так строго!
祭のかへさ見るとて、雲林院、知足院などのまへに車を立てたれば、ほととぎすもしのばぬにやあらむ、鳴くに、いとようまねび似せて、木だかき木どもの中に、もろ声に鳴きたるこそ、さすがにをかしけれ。
Однажды мы хотели посмотреть, как с празднества Камо возвращается в столицу торжественная процессия, и остановили наши экипажи перед храмами Уринъѝн и Тисокуѝн. Вдруг закричала кукушка, словно она в такой день не хотела таиться от людей. Соловьи на ветках высоких деревьев начали хором, и очень похоже, подражать ее голосу, это было восхитительно!
いつしかしたり顔にも聞こえたるに、卯の花、花橘などにやどりをして、はたかくれたるも、ねたげなる心ばへなり。
Неожиданно слышится ее торжествующий голос. Она поет посреди цветущих померанцев или в зарослях унохана̀[115], прячась в глубине ветвей, у нее обидчивый нрав.
115. Унохана̀ — Deutzia crenata. Кустарник, на котором ранним летом распускаются гроздья белых цветов.
五月雨のみじかき夜に寝覚をして、いかで人よりさきに聞かむと待たれて、夜ふかくうちいでたる声の、らうらうじう愛敬づきたる、いみじう心あくがれ、せむかたなし。
В пору пятой луны, когда льют дожди, проснешься посреди недолгой ночи и не засыпаешь больше в надежде первой услышать кукушку. Вдруг в ночном мраке звучит ее пленительный, волнующий сердце голос! Нет сил противиться очарованию.